Я воспитанник детского дома, могу ли я не пойти в армию?

Чиновники решили забрать у приемной матери воспитанников первого в Украине семейного детдома

Я воспитанник детского дома, могу ли я не пойти в армию?

Героиней публикаций «ФАКТОВ» Тамара Май становилась неоднократно. Женщина говорит, что именно благодаря нашей газете ей удалось выиграть суд у чиновников в 2005 году.

Тогда социальные службы пытались доказать, что в ее семейном детском доме нет условий для образования воспитанников. После публикации харьковским властям пришлось уступить. Но все это время продолжалось противостояние «неудобной» приемной мамы и социальных служб.

«Чиновникам нужны бумажки и хорошие отчеты, — считает главврач Харьковского областного специализированного дома ребенка № 1 Роман Марабян. — Они готовы распихать детей по интернатам, лишь бы все было тихо и спокойно.

А Тамара Май всегда шла против системы. Для чиновников она — лишняя головная боль. Вот за это на нее и взъелись».

Накануне 25-летнего юбилея «Майского дома» мы говорили с его основательницей о нелегкой доле приемной мамы, благодарных и не очень воспитанниках, о чиновниках-коррупционерах и детских мечтах.

«Четырехлетняя Катюша была вся в язвах и хромала. Зато сейчас она красавица, вышла замуж, стала мамой»

Эксперимент по созданию детских домов семейного типа стартовал в Украине в 1988 году. Одними из первопроходцев в этом деле стали супруги Май. Харьковчане Тамара Николаевна и ныне покойный Николай Александрович впервые взяли брошенных детей в октябре 1989 года.

Решение о том, что нужно брать на воспитание детей из интернатов, пришло к Тамаре после операции. Под ножом у хирурга у женщины остановилось сердце. Находясь в состоянии клинической смерти, Тамара побывала в тех местах, откуда обычно не бывает обратной дороги.

Ей привиделся какой-то старец в белых одеждах. Он и отправил женщину домой, на землю, взяв с нее обещание творить только добро. Уже потом Тамара поняла, что виделась на том свете с самим Николаем Угодником. И теперь, уверена, находится под его защитой.

Иначе откуда бы она черпала силы и энергию?

*В октябре 1989 года, ровно 25 лет назад, Тамара Май взяла первых воспитанников

Вот уже 25 лет подряд мама Тамара встает в пять часов утра, чтобы приготовить завтрак для многочисленной детской компании. Потом по кругу: кормит, стирает, гладит, убирает, штопает одежду, проверяет дневники, снова кормит… Спать ложится не раньше часа ночи. И так четверть века, без праздников и выходных.

— Когда мы с мужем решили взять к себе детдомовских детей, у нас не было ничего, кроме желания, — вспоминает 72-летняя Тамара Май. — Малышей привели в свою харьковскую квартиру. Это сейчас государство уже разработало и механизмы помощи приемным семьям, и денежные пособия. Тогда этого не было.

Наши первые воспитанники напоминали маленьких дикарей. Увидят в городе трамвай — бегут за ним. Начинаю резать при них капусту — рыдают: зачем мама мячик портит? Могли есть селедку и закусывать конфетами.

По ночам вставали, чтобы припрятать под подушкой хлеб. В туалет ходили все вместе. Мой старший сын Саша привез из Москвы ананасы — так дети их целиком, со шкуркой съели. Увидев это, Саша, взрослый мужчина, заплакал.

Да что ананасы, яйца со скорлупой ели!

А как у них было запущено здоровье! Четырехлетняя Катюша — вся в язвах, хромала из-за больной спинки. Зато сейчас она красавица, вышла замуж, сама стала мамой. А трехлетний Женя был глухонемой. А у нас он не только заговорил, а запел!

Я всю жизнь брала тех детей, которых давали — из специализированных детских домов, со сложнейшими диагнозами. Не перебирала, не отказывалась. Был у меня десятилетний мальчик, инвалид второй группы детства. Он страдал недержанием мочи и кала. Я ходила с ним в школу и каждые 20 минут меняла памперсы. Возила его в больницы, в санатории, делала операции. Вылечила.

Спасибо, мне всегда помогали деньгами родные дети. Я ведь поначалу приемышам и путевки, и мебель, и игрушки, и книги покупала за свой счет. Бывало, придумаю себе болячку, попрошу у сына, который живет в Москве, денег на лечение. Он пришлет, а я отвезу детей на море. Государство же ухитрялось мне платить за детей с диагнозами как за здоровых — в четыре раза меньше.

При этом еще и упрекали, что на сиротах зарабатываю.

«На телешоу я буду говорить против мамы, а ты — за. А деньги мы получим одинаковые»

Тамара Май поставила на ноги всех, кого взяла из детских домов. За эти годы мамой ее стали называть 33 интернатовских ребенка. Собственные дети — а их у женщины семеро, — имеют высшее образование.

Те из воспитанников, у которых не было тяжелейших патологий, тоже закончили вузы и техникумы. Кто не мог учиться, получили рабочие специальности.

Стали агрономами, фермерами, продавцами, трактористами — на жизнь себе заработать могут, к труду приучены.

«Я добрая, но строгая», — всегда говорит приемная мама. Дети в «Майский дом» попадали в разном возрасте. И если малыша еще можно было перевоспитать, то найти подход к подростку с не очень, мягко говоря, хорошей наследственностью, невероятно трудно.

Он уже привык к тому, что ему все должны — обычно с такой психологией выходят в мир детдомовские дети. 13-летним мальчиком попал в приемную семью Алексей Батраков. Мама Тамара отдала этому требовательному и капризному ребенку много сил.

Но в итоге столкнулась лишь с неблагодарностью.

«За десять лет я увидел много горя, — рассказывал на многих телеканалах бывший воспитанник Тамары Май Алексей Батраков. — Она ломала психику мне. И по сей день ломает судьбы детям. Она могла дать детям такую работу, которую и взрослому будет делать тяжело. Если не выполняли, лишала их еды, воды, сна».

Из-за этих обвинений вокруг Тамары Май разгорелся очередной скандал. «Деспот или мать-героиня?», «Руководительница детского дома измывалась над воспитанниками», «Медали на детских синяках» — вот лишь часть громких заголовков в газетных публикациях.

Начались проверки, комиссии, судебные разбирательства… В чем только не пытались за эти годы обвинить Тамару Николаевну! Завели дело о том, что ее дети якобы едят… из собачьих мисок.

Потом поставили в вину антисанитарию, то, что не обеспечивает детям условий для образования, запугивает их… Почти все 25 лет приемная мать борется с чиновниками. Как никто другой, она знает, что бизнес на детях — очень выгодное дело.

— У нас сегодня из интерната не отдадут без взятки ни одного ребенка, — говорит Тамара Май. — Но я взяток никогда не давала. И всю жизнь — самая плохая мать для чиновников.

— Мама взяла меня в свою семью совсем маленькой, — вспоминает бывшая воспитанница Екатерина Четвергова. — Мне тогда было годика четыре. Лешу Батракова я очень хорошо знаю. И знаю, зачем он наговаривает на маму, — из-за денег. Леша не нашел себя в жизни, хотя сейчас он уже взрослый мужчина, отец.

Мы с подругой ездили к Батракову домой. Он, выпив, сказал: «Мы с тобой вдвоем сможем заработать. Давай я тебя устрою на телевидение. Получится хорошее шоу — я буду говорить против мамы, а ты — за. А деньги получим одинаковые». Вот так прямо и предложил. Мне стало противно на него смотреть.

Если мама была такая плохая, зачем ты после армии вернулся к ней домой? Жил там, ел, пил?

Наша мама очень добрая. Иногда прикрикнет, но как без этого? Я недавно сама стала мамой, с одним малышом еле справляюсь. А у мамы Тамары нас много. И ни одного из приемных детей она не оставила даже после 18 лет. Мы регулярно приезжаем к ней в гости. Когда я стала совершеннолетней, попросила маму найти мою родню.

Она нашла мою тетку, и я уехала в Сумскую область. Там выяснилось, что родственникам я не нужна. Мама сразу приехала и забрала к себе в Харьков. Нашла работу мне, моим сестрам. Она всех воспитанников устраивала на хорошие места. Только ни Леша Батраков, ни Леша Затула, который тоже рассказывает про маму глупости, работать не хотят. Пьют.

И врут за деньги…

«Опыт Тамары Май нужно изучать и перенимать. С ней же только борются»

Один из первых выпускников «Майского дома» Николай Сахновский — особая материнская гордость. Пошел по стопам приемного отца и стал военным. Участвовал в миротворческих операциях в Косово и Либерии. Недавно вернулся из зоны АТО, где был ранен и получил контузию.

— Я у мамы с 12 лет, — рассказывает прапорщик Вооруженных Сил Украины Николай Сахновский. — Попал в самый первый набор, где был старшим. Первый и в армию пошел. Какие проводы мне устроили! Потом батя меня определил на службу.

Хороший он был человек, многому научил. Если бы не приемные родители, валялся бы я сейчас на мусорке — без жилья, работы, семьи. Кстати, в армии уже не первый десяток лет служу.

И не видел ни одного кадрового военного, выросшего в интернате.

Я очень доволен, что попал в детский дом к Тамаре Николаевне. К маме… Теперь уже могу сказать, что не та мать, что родила, а та, которая воспитала. Я свою родную тоже нашел, когда повзрослел. Знал ведь, что она меня, маленького, выбросила в пеленках на дорогу.

А все равно душа рвалась. Обратился в передачу «Жди меня». И в 2007 году телевизионщики устроили нам встречу. Я ей в глаза посмотрел — и больше не захотел встречаться. Понял, что всегда был ей чужим. А в детском доме и сейчас самый желанный гость. И жену туда вожу, и детей.

Не могу понять воспитанников, которые маму Тамару травят. Разговаривал с Алексеем Батраковым, объяснял, что мы, взрослые, уже сами должны ей помогать. Да нашей маме нужно при жизни памятник ставить! А братьям своим приемным и чиновникам, еще раз повторю: оставьте маму в покое.

И забирать от нее детей — это глупо.

*”Все дети приезжают ко мне в гости, сидят за одним столом, едят из одной кастрюли и называют меня мамой”, — говорит Тамара Николаевна

Тем временем харьковские социальные службы и прокуратура в этот раз решили довести дело о закрытии «Майского дома» до конца.

— Тамара Май не была готова к этой работе, — заявила на заседании суда председатель Харьковской городской комиссии по делам детей Светлана Горбунова-Рубан.

— У нее нет специального образования.

Не было, нет и уже никогда и не будет той необходимой внутренней культуры, которая сопровождается большим человеческим терпением для того, чтобы воспитывать такое большое количество детей.

— Дети недосмотрены, плохо одеты, ими манипулируют, — уточнила уполномоченный по правам ребенка Коротычанского поселкового совета Харьковской области Лилия Гриценко. — Ярко выражены нарушения прав детей по вопросам образования, своевременного лечения и оздоровления.

Но есть и другие мнения.

— Тамара Май взвалила на себя тяжелый крест, — считает главврач Харьковского областного специализированного дома ребенка № 1 Роман Марабян. — Она прошла труднейший путь воспитания детей в государстве, где все против нее. Эта женщина не святая, со сложным характером. Но она сумела вырастить и сделать людьми таких детей, которые, оставшись в интернатах, просто умерли бы.

Когда несколько лет назад собирались закрыть «Майский дом» и Тамаре никто не давал детей, она приехала ко мне в специнтернат. И я отдал ей семерых своих воспитанников, которых должны были перевести в закрытое спецучереждение. Не буду скрывать — на верную смерть. Тамара Май забрала самых тяжелых. С официальными диагнозами — олигофрения, слабоумие, косоглазие, ДЦП.

По статистике, 80 процентов интернатовских детей попадают в тюрьмы, идут на панель или совершают суициды. Чудом выживают лишь 20 процентов. Тамара Май воспитала 33 ребенка. Все живы, получили профессию и посильное образование. Да, дети у нее трудились, но благодаря этому приемная мама изменила у интернатовцев психологию ребенка, которому все должны.

По мнению некоторых соседей Тамары Николаевны, сиротки должны сидеть перед телевизором и есть красную икру. А они копают картошку. Это же рабство! Почему же эти соседи сами не возьмут хоть одного приемного ребенка? Детские дома семейного типа — альтернатива «совковой» системе. Опыт Май нужно изучать и перенимать. С ней же только борются.

— Принято решение закрыть мой детский дом, — вздыхает Тамара Май. — С меня сняли опеку над воспитанниками. Но дети никуда не делись, они живут у меня — трое школьников из Кривого Рога и трое студентов.

Разве кого-то интересует, что они едят? На какие деньги я их кормлю несколько месяцев? Разве все это сделано для пользы детей? Мальчишки не желают возвращаться в интернат. Виталик Поплавский вчера не хотел идти в школу.

Сказал мне: «Мама, а вдруг комиссия снова придет и я не успею от них убежать? Если меня заберут, я повешусь во дворе на груше».

Чиновники сняли с нас статус «семейного детского дома». Говорят: ограничение по возрасту. Но ведь у матери нет возраста. Все дети приезжают ко мне в гости, сидят за одним столом, едят из одной кастрюли и называют меня мамой. Я со своими адвокатами подала апелляцию в Высший специализированный суд.

Будем добиваться справедливости. Я не пойму, за что меня заказали? Раньше брали сирот, и это называлось милосердием. А тут чиновники пошли даже на то, чтобы уговорить детей за деньги оболгать меня. Лишь бы закрыть наш дом.

Но если мне Бог велел заниматься этим делом, то я буду с приемными детьми до самого конца, сколько у меня хватит сил.

Читайте нас в Telegram-канале, и

Источник: https://fakty.ua/190261-po-sluchayu-25-letnego-yubileya-pervogo-v-ukraine-semejnogo-detskogo-doma-harkovskie-chinovniki-reshili-zabrat-u-priemnoj-materi-vospitannikov

Судьбы таджикских сирот: без жилья, работы и надежды

Я воспитанник детского дома, могу ли я не пойти в армию?

Анора Саркорова Русская служба Би-би-си, Душанбе

Image caption Зиеду Имомову в дом-интернат для детей-сирот привели родители

Зиеду Имомову и Достона Дустматова в дом-интернат для детей-сирот привели родители. Это стало первым серьезным ударом в их жизни. Мухаммад Хофиз попал в детский дом после трагической гибели отца и матери.

Круглых сирот в детских домах и интернатах Таджикистана немного. Подавляющее большинство детей, находящихся под опекой у государства, имеют хотя бы одного родителя.

Социальное сиротство стало одной из актуальных проблем страны, основные причины которой – бедность и миграция.

Выпускники сиротских учреждений после окончания школы, несмотря на громкие заявления таджикских чиновников, фактически оказываются на улице – без жилья, работы, денег и каких-либо социальных гарантий. Отстоять свои права могут далеко не все.

Судьбы детей-сирот складываются по-разному. Некоторые из них, не выдержав испытаний, идут на преступления, становятся объектом торговли, попадают в сексуальное рабство, побираются или воруют. Но есть и те, кто вопреки обстоятельствам побеждают.

Мухаммад Хофиз, 27 лет

“Я пытаюсь себя найти и не могу этого сделать до сих пор”.

Image caption Мухаммад Хофиз: “Уверен, моя жизнь сложилась бы иначе, получи я хотя бы немного поддержки”

Я совсем не помню родителей. Мне было полтора года, когда их убили. Все, что я знаю о них – это рассказы моих близких родственников.

После смерти родителей старшие брат и сестра остались у родственников, а меня и младшего брата отправили в детский дом, где мы и выросли.

Окончив 9 классов, я решил поступить в лицей. Большинство выпускников сиротских заведений так и поступают. В интернате учатся только до девятого класса, а потом нам выдают аттестаты и отпускают. Для получения полного среднего образования нужны деньги, а их у нас нет.

Нам дали аттестат и о нас забыли. Больше нами никто не интересовался.

Куда идти? К родственникам? Как? Ведь эти люди никогда не проявляли никакого интереса к моей жизни. Я им не нужен.

В лицее, куда я поступил после интерната, проучился недолго. Нередко приходилось убегать, чтобы где-то подрабатывать. Хотелось есть. Мыл машины, помогал людям, за это мне давали немного денег, на которые я покупал еду и одежду.

Лицей я бросил. Совмещать учебу и работу очень сложно. Устроился на работу в дилерский центр. Днем работал, ночевал на улице. Жилья не было. Денег, чтобы снимать квартиру – тоже. Спал, где придется: в парке, на остановках. А утром бежал на работу.

Потом совершил самую большую ошибку в своей жизни: преступил закон. Получил тюремный срок, провел в заключении несколько лет. Я был вынужден пойти на преступление, я хотел заработать денег.

Неоднократно обращался к властям, но все мои запросы остались без ответа. Уверен, моя жизнь сложилась бы иначе, получи я хотя бы немного поддержки.

После смерти родителей остались родительский дом и земля. Там сейчас живут мой старший брат и его семья, но со мной они общаться не хотят.

Есть вариант построить небольшой домик на земле, но у меня нет денег на строительство, нет возможности устроиться на работу, чтобы заработать денег, и нет образования, чтобы найти хорошую работу.

Воспоминания о детском доме и интернате у меня не очень хорошие.

Разное было – нас били, жестко наказывали и воспитывали. Жаловаться мы боялись, потому что и за это могли наказать.

Время моего нахождения в сиротском доме совпало с непростым временем в стране. В республике шла война. И это ощущалась во всем. В интернате не хватало еды, одежды. Просили милостыню. Сейчас, конечно, все изменилось, стало намного лучше.

У большинства сирот жизнь складывается неудачно. Некоторые из них попадают в тюрьму, кто-то занимается проституцией, есть бездомные, кто-то спивается. Очень сложно перебороть сильную бюрократическую систему. Трудно, когда у тебя нет крыши над головой. Ты встаешь утром и думаешь, где найти ночлег и еду.

Несколько раз я пытался свести счеты с жизнью. Первый раз это было в интернате, дважды в тюрьме. Бывают дни, когда тебя охватывает такая смертная тоска, и ты впереди не видишь никаких перспектив, никакой надежды. И даже надежды на надежду нет.

Я один. Я пытаюсь себя найти и не могу этого сделать до сих пор. Сейчас я снова на улице. Хочу работать, построить жизнь, но не получается. Нет ни жилья, ни поддержки, ни образования, ни родных.

Я один, и это так страшно, когда ты никому не нужен. Ни одна живая душа тобой не интересуется.

Государство тебя толкает на преступление. В прошлом году пытался поступить в вечернюю школу, но не смог. Для поступления нужны деньги, а где их взять. Получается замкнутый круг. Нет веры, есть одно сплошное разочарование.

Зиеда Имомова, 16 лет

“Я тогда думала: “Как мама могла нас оставить!Но теперь понимаю, что не было у нее выхода”.

Image caption Зиеда Имомова: “Особенно трудно было в первые годы. Мы очень сильно переживали разлуку с матерью”

В этом году я окончила школу-интернат. Собираюсь поступить в медицинский колледж.

В интернат я попала в семь лет. Меня, мою старшую сестру, и младших сестру и брата в сиротский дом привела мама. Мы рано потеряли отца. Его родственники сначала отобрали у нас имущество, скотину, а потом выгнали из дома.

Мама пыталась отсудить наш дом, но не смогла. Какое-то время после смерти папы мы жили у родственников матери, а потом переехали из кишлака в Душанбе.

Маме было 25 лет, и нас четверо на руках. Самой старшей восемь лет. Первое время она работала на нескольких работах, надо было снимать квартиру и покупать еду.

Она устраивалась то посудомойкой, то официанткой, то уборщицей. Возможности содержать нас не было, мама сдала нас в интернат, а младших детей в детский дом.

После смерти отца его родственники предлагали матери оставить себе грудного ребенка, а остальных детей отдать им, но мама не согласилась.

Особенно трудно было в первые годы. Мы очень сильно переживали разлуку с матерью. Постоянно плакали, когда она приходила нас навещать.

Спасало только то, что я была не одна, со мной была старшая сестра. Это были самые страшные минуты в жизни. Постепенно привыкли к интернатской жизни. Подружились с ребятами, воспитателями и учителями.

Я тогда думала: “Как мама могла нас оставить!” Но теперь понимаю, что не было у нее выхода. На самом деле ей было намного труднее.

Все эти годы она работала, откладывала деньги и приезжала к нам, привозила еду и одежду. Своего жилья у нас нет до сих пор. Но теперь я и моя сестра вместе с матерью. В интернате остались младшие брат и сестра.

Сейчас я думаю только о поступлении. Мне предлагали окончить 10 и 11 класс, но для этого нужны деньги и жилье, которых у нас нет. Я решила пока поступить в медицинский колледж, потому что смогу параллельно подрабатывать в больницах.

Живем мы сейчас на пособия, которые дают матери за ее инвалидность и на нас. Размер пособия составляет 150 сомони (примерно 17 долларов – прим. Би-би-си). Этого не хватает. Но мама берется за любую работу, и мы стараемся экономить на еде и одежде.

Достон Дустматов, 17 лет

“Сиротские дома – территория, где все нуждаются в любви, несмотря на возраст”.

Image caption Достон Дустматов: “Мы выросли в замкнутом пространстве, вывозили нас редко, потому после окончания интерната многие впадают в сильнейшую депрессию”

В этом году я окончил 9 класс интерната и готовлюсь к поступлению в военное училище. Моя мечта стать спасателем и работать в МЧС России.

Отца своего не помню. Мы с сестрой жили с матерью. Я был младшим и единственным сыном. Меня любили, баловали, ни в чем не отказывали. Но в 8 лет мама меня привела в интернат. У нас не было своего жилья, а у мамы – постоянной работы. Мы скитались с одной съемной квартиры на другую. И мама решила отдать меня в сиротский дом.

Первое время было очень тяжело. Страшно переживал, плакал, сбегал несколько раз. В интернате – новые люди, отношения, нет ласки, нет любви, нет мамы.

Самое тяжелое в жизни – это разлука с родными. У ребят в интернате были одни и те же переживания. Мы часто собирались и рассказывали друг другу о своей жизни за стенами детского дома. Разговоры о семье были самыми грустными.

Тем, у кого были родители, не понять, что значит не знать любви отца и матери, или трудно понять, что значит, когда любви не хватает.

Мы научились скрывать свои чувства и эмоции. В подобных заведениях не принято показывать, когда болят сердце и душа. Каждый носит свою боль в себе.

После занятий мы приходили к воротам интерната. Каждый день, несмотря на жару и холод. Приходили и ждали. Наблюдали за теми, кого приезжали навестить. Самый грустный момент – когда к другим приходят, а к тебе нет.

Занятия закончатся, и мы бежим к воротам и ждем. Ждали с нетерпением рассказы тех, кого навещали родственники. Им приносили сладости, которыми они всегда делились. Так было принято делиться с друзьями едой. В одиночку никто не садился есть.

Сиротские дома – территория, где все нуждаются в любви, несмотря на возраст.

Ко мне мама приходила редко. У нее не было денег.

Потом у нее обнаружили рак, и она совсем перестала приходить.

Я знал, что она умерла. Тосковал сильно, скучал, знал, что мама никогда не придет больше, но каждый раз после занятий приходил к воротам интерната и ждал. Не могу объяснить, чего я ждал. Приходил и ждал.

Вся жизнь воспитанников интернатов делится на свою и ту, что за забором. Нам редко удавалось общаться с детьми, которые жили по ту сторону забора, но мы за ними наблюдали, особенно за игрушками, которых у нас не было.

Расстраивает очень сильно деление на бедных и богатых. Не у всех ведь есть равные возможности. Отношение к нам свысока. Мы одеваемся хуже, у нас нет хорошей и дорогой одежды, гаджетов. Это так несправедливо. Не мы выбирали свою судьбу. Обстоятельства нашей жизни не зависели от нас.

Мы выросли в замкнутом пространстве, вывозили нас редко, потому после окончания интерната многие впадают в сильнейшую депрессию. Жизнь по ту сторону забора сильно удивляет и пугает. Там неизвестность, которую боишься.

В интернате все расписано по часам. А теперь самостоятельная жизнь. И начинаешь думать. Что дальше? Что будет со мной? Что будет, если не сможем поступить? Где найти работу?

После смерти матери я боюсь потерь. Боюсь терять друзей, любимых.

В большой жизни хочу поехать в Узбекистан и снова попробовать узбекский шашлык. Когда я был маленьким, я был с родителями в Самарканде и Бухаре. И я ел там шашлык. И вкус того шашлыка запомнил.

А еще я очень любил зефир. Моя мама работала в кондитерском цехе. Зефир у меня ассоциируется с мамой и ее руками. Эта сладость мне напоминает маму.

Жилья нет ни у кого из сирот. И это самая большая проблема. Ребята стараются выбирать те учебные заведения, где предоставляется общежитие.

Мы должны самостоятельно выбивать для себя пособия, жилье, хотя все это прописано в законе. Но чтобы получить то, что нам полагается по закону, нужно предпринять огромные усилия.

В моей жизни не было любви, не было игрушек. Вот я хочу дать своим детям ту любовь, которую я не получил от отца. И купить им много игрушек.

Я до сих пор смотрю мультипликационные фильмы, мне нравится посещать магазины игрушек. Иногда я даже покупаю игрушки, вызывая удивление окружающих.

Источник: https://www.bbc.com/russian/features-40494933

Один детдом на всех: сирот перестанут разлучать с братьями и сестрами

Я воспитанник детского дома, могу ли я не пойти в армию?

В сиротских учреждениях России остаются более 70 тыс. детей, беды которых усугубляет сама система организации надзора за детьми. 1 февраля эту проблему обсуждали на совете по вопросам попечительства в социальной сфере при правительстве.

Председатель совета, вице-премьер Татьяна Голикова поручила Минпосвещения до марта подготовить поправки к постановлению правительства № 481 «О деятельности организаций для детей-сирот».

Эти изменения могут коренным образом изменить судьбу десятков тысяч российских сирот.

«Не обнимай, не целуй»

Ольга Бубнова узнала про Настю, когда приехала в детский дом Алатыря (Чувашия) за братом для своего приемного сына. Ей говорили: «Идемте, мы вам покажем чудесную девочку, вы только посмотрите». Но Ольга настроилась на мальчика.

Настю она тогда так и не увидела. Только узнала, что она — отказница с рождения, у нее ДЦП, но в свои год и девять месяцев девочка может ходить за ручку. Позже Ольга взяла под опеку еще троих мальчиков.

Но Настя не выходила у нее из головы.

— До трех с половиной лет Настя росла в Алатыре, затем ее перевели в детский дом в Ядрине. Там Настя пробыла около двух лет, а потом детдом расформировали. Дочка вспоминает, как плакала, расставаясь с любимой воспитательницей. И что было очень страшно. Детей отвезли в Кугеси, в школу-интернат, — рассказала Ольга.

С Настей в интернат попали и ее подруги Галя и Нина. Все трое через некоторое время отправились в Москву на лечение — в рамках проекта «Дети в беде» благотворительного фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам».

— В Москве Настюша расцвела, — поделилась Ольга. — На фото с концерта — веселая, симпатичная девочка. И совсем другой вид у Насти на снимках с праздника в детском доме инвалидов. Она там просто потерянная. Ни эмоций, ни заинтересованности.

Детский дом-интернат стал четвертым учреждением (не считая фонда), в котором Насте довелось расти в первые 10 лет жизни. Туда она попала уже без подружек детства.

К тому моменту Ольга была твердо намерена забрать девочку в семью. Женщина еще ни разу не видела будущую дочку и думала, что встретит ту веселую девочку со снимков, которые она видела в фонде.

Но увидела она совсем другого ребенка.

— Это был маленький такой крючочек, который сидит в огромной коляске и не поднимает голову. Она вообще не разговаривала — она шептала. Вся напряженная, подавленная, просящая всем видом: «Не трогайте меня»… Я поняла: ребенок просто загнется, если останется, — вспоминает Ольга. — Хотя сам дом инвалидов очень хороший.

У Ольги было ощущение, что Настя решила больше ни к кому не привязываться. Даже оказавшись дома, девочка поначалу повторяла: «Не обнимай меня, не целуй — мне это не надо». В свои 10 лет она не знала всех букв, не умела читать, а цифры для нее ничего не значили. 

Это было три года назад. Сейчас Настю не узнать. Она бойко гоняет на коляске по квартире — за братьями. Считает в уме в пределах 20. Читает и пишет. Да, на домашнем обучении. Да, с учебой всё сложно. Зато появилось любопытство. Желание чему-то научиться. Вообще — появились желания.

— Она только полгода как стала говорить: «Это я буду, это я не буду». До этого просто делала то, что ей велели. Могла часами сидеть и сосать палец. Сейчас еще будешь искать, где Настя. Она и там, и здесь. Теперь обняться перед сном — обязательный ритуал, — радуется Ольга.

В ДДИ девочка не могла даже сидеть без опоры. А теперь настолько окрепла, что прошлым летом освоила трехколесный велосипед и наматывала километры вместе с братиками. Вскоре после этого ей стало сниться, что она начала ходить. И Ольга делает все, чтобы это стало возможным. Ей не дает покоя мысль, что в неполные два года Настя ходила — хоть и за ручку с нянечкой.

— Ее, видимо, в первом детском доме очень любили, – считает женщина. — Недаром они так уговаривали меня ее посмотреть. Если бы в год и девять она там осталась, возможно, всё сложилось бы лучше. Легче.

Слепые направо, глухие налево

В России более 73 тыс. детей воспитываются в учреждениях для сирот. И хотя число воспитанников постепенно снижается, до полного отказа от сиротских учреждений еще далеко.

Всего, по данным Минпросвещения, на конец 2018 года в стране работают 1333 государственных и восемь негосударственных организаций.

Они традиционно делятся на несколько сфер: оказывающие социальные услуги (их больше всего — 723), образовательные (464) и медицинские (154). Каждые подчиняются разным министерствам.

С учетом более дробного деления в России 13 типов учреждений для детей, оставшихся без родителей.

Изъятого из семьи здорового малыша младше четырех лет, как правило, отправляют в Дом ребенка, старше — в социальное или образовательное учреждение. Детей с отклонениями иногда переводят даже в другие регионы, если специализированной организации в своем нет.

Эта практика, складывавшаяся десятилетиями, нередко становится причиной дополнительной травмы для ребенка, вынужденного менять «дом» при взрослении или ухудшении здоровья.

Изменить ее крайне необходимо, считает глава фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам» Елена Альшанская.

— Такая практика устарела примерно 30 лет назад. Сегодня смешно говорить о том, что нам нужно разводить детей по типам образования: слепые направо, глухие налево, маленьких отделить от взрослых.

По ФГОСам и закону об образовании дети должны учиться в близлежащем учебном заведении, — пояснила она. — В общем классе с инклюзией, в коррекционном классе, но — в едином обществе. Когда ребенок теряет семью — это самое ужасное, что может с ним произойти.

Для его мозга, для организма это ситуация на грани выживания. У него зашкаливает гормон стресса, он боится умереть.

По мнению общественницы, необходимо отменить практику «сортировки» детей по учреждениям, а вместо этого обеспечить им доступ к образованию во внешнем учебном заведении, соответствующем их возможностям. Елена Альшанская считает, что детям даже с очень тяжёлыми заболеваниями не требуется постоянное пребывание в специализированном учреждении. Все могут и должны жить вместе.

Вторая проблема, которая возникает из-за градации домов для сирот —– разлучение сиблингов (детей одних родителей). Если из семьи изымают нескольких детей, то младшие идут в Дом ребенка, а старшие — в разные учреждения, в зависимости от состояния здоровья. И эти дети могут больше вообще не увидеться. Так получилось у Вари, которая попала в детдом в три года.

«Она отчаянно хотела в семью»

У Марианны Путненко сейчас две приемные дочки — Варя и Жанна. Они родные сестры, но не знали друг друга, пока не попали в эту семью. Вообще у их биологической матери на момент лишения родительских прав было пятеро детей. Старшего забрали бабушка с дедушкой.

Сестер и еще одного брата определили в детский дом для здоровых детей. А трехлетнюю Варю — в психиатрическую больницу, потому что у нее была выявлена врожденная патология позвоночника. И хотя она никак не влияет на психическое развитие, девочке поставили диагноз «умственная отсталость».

Из больницы ее направили в коррекционный детский дом.

— Никаких контактов с братьями и сестрами у нее не было. Единственное, что она помнит, как ее несколько раз навещала мама, обещала забрать. Но так и не забрала, — рассказала Марианна.

Когда женщина взяла Варю к себе, девочка в девять лет училась по программе первого класса и плохо говорила. Часто кричала во сне.

— Первые полгода у меня было ощущение, что дома появился грудничок, — вспоминает Марианна. — Варе всё время требовалось внимание. И у нее была огромная потребность выговориться, чтобы ее переживания кто-то разделил. Я никогда не видела более одинокого человека, но и с такой гигантской потребностью в любви. Она просто отчаянно хотела в семью.

Конечно, первым делом Марианна настояла на врачебном консилиуме, который четыре часа тестировал девочку и подтвердил ее умственную полноценность. За первое же лето в семье Варе удалось пройти программу второго класса и сразу пойти в третий. Сейчас она учится в пятом классе, много занимается спортом.

— Варя полностью адаптировалась. Ее способность учиться и стремиться оказалась колоссальной, — говорит Марианна.

Но даже это не самое главное, что произошло в жизни девочки. Чудом стало появление в семье второго приемного ребенка — Жанны, родной сестры Вари.

Рассказывая о своем прошлом, Варя смутно вспоминала: когда в детдоме ее навещала мама, у нее на руках был младенец. Марианна стала наводить справки и выяснила, что уже после изъятия детей биологическая мать Вари родила еще одну девочку, а потом сама отдала ее в детдом.

— Девочки сразу прилипли друг к другу. Жанна отгоняла от Вари других детей. Очень гордилась, что у нее есть сестра. И через три недели мы забрали ее, — рассказывает Марианна.

Она нашла и старших братьев, и сестер своих девочек. Двое из них уже совсем взрослые, имеют свои семьи и особого желания общаться не выразили. А еще двоих усыновила итальянская семья. С ними наладить связь получилось — пока по WhatsApp, но в будущем родственники планируют встречу.

— Оказалось, что старшая сестра, Валя, была раньше очень привязана к Варе. И обрадовалась, когда мы вышли на связь. Правда, она забыла русский язык и говорит только по-итальянски. Сестры переписываются с помощью онлайн-переводчика, но очень тепло, — отметила Марианна.

Волевое решение

— Когда детей изымают из семьи, братьев и сестер часто разделяют и они могут годами друг друга не видеть, — рассказала «Известиям» Елена Альшанская. — Но когда приходит приемная семья, ей говорят: а вот у Ванечки есть братик, за 150 км, вы должны взять обоих. Хотя государство их уже разделило. 

По мнению Елены Альшанской, необходимо волевым политическим решением перестать разделять сиблингов, «сортировать» детей по типам заболеваний, отправлять их в детские дома инвалидов за сотни километров от родных мест, гарантировать и обеспечивать им возможность учиться рядом с местом своего проживания.

Такие поправки в постановление № 481 «О деятельности организаций для детей-сирот» рассматривались сегодня на Совете при правительстве России. Необходимость их принятия подтвердили и другие члены совета, а также приглашенные на заседание эксперты.

Психотерапевт, кандидат медицинских наук Елена Вроно пояснила «Известиям», что разделение детей по разным типам учреждений и перевод их из одного детдома в другой могут иметь пагубные последствия.

— Братья и сестры, попадая в детское учреждение, остаются семьей. И ее надо сохранить всеми силами, — отметила врач. — В любом новом учреждении ребенок проходит адаптацию. Реакция адаптации — это реакция преодоления стресса.

Ребенок и так переживает на протяжении своей жизни возрастные кризы — этого мы избежать не можем. Но если это накладывается на необходимость всякий раз адаптироваться в новых условиях, то возрастной криз имеет риск усугубиться стрессогенными воздействиями.

Последствия этого могут быть самыми разными, вплоть до задержек развития.

«Известия» обратились к ведомствам, к которым относятся сиротские учреждения, — министерствам труда, здравоохранения и просвещения — с вопросом, поддерживают ли они предложения представителей совета по изменениям в постановление № 481.

В Минтруда подтвердили согласие с предложениями, которые направлены на совершенствование пребывания детей в таких организациях. Но подчеркнули, что большинство этих учреждений находится в региональном подчинении, с которыми поправки придется согласовать.

В Минпросвете отметили необходимость модернизации детских домов с целью максимально приблизить условия в них к семейным. Минздрав на момент публикации материала на запрос «Известий» не ответил.

Председатель совета по вопросам попечительства в социальной сфере, вице-премьер Татьяна Голикова призвала ведомства внимательно отнестись к предложениям НКО и дала распоряжение Министерству просвещения до марта 2019 года подготовить поправки к постановлению № 481.

Источник: https://iz.ru/840671/valeriia-nodelman/odin-detdom-na-vsekh-sirot-perestanut-razluchat-s-bratiami-i-sestrami

Глав-книга
Добавить комментарий