Дом завещен брату отец умер в 1994 узаконенная земля не завещена будет ли земля делится между всеми наследниками

Римское право

Дом завещен брату отец умер в 1994 узаконенная земля не завещена будет ли земля делится между всеми наследниками

Оглавление

Предисловие

Введение

Раздел I. История Рима и римского права

Глава I. Царский период

Глава II. Период республики

Глава III. Период Принципата

Глава IV. Поздняя римская Империя. Период Домината

Раздел II. Структура и содержание римского гражданского частного права

Глава I. Гражданское общество и гражданское право

Глава II. Вещное право

Глава III. Право владения и права на чужие вещи

Глава IV. Обязательственное право

Глава V. Реальные, вербальные, литеральные и консенсуальные контракты

Глава VI. Обязательства, вытекающие из квазиконтрактов, деликтов и квазиделиктов

Глава VII. Семейное право

Глава VIII. Наследственное право

Список литературы

Предисловие

Многие юристы подчеркивают, что становление Содружества Независимых Государств, развитие демократизации общества и возникновение подлинных рыночных отношений станут возможными на территории бывшего СССР только тогда, когда появится единая правовая база, основанная на приоритете частного права и полностью соответствующая современным требованиям международного права, без чего нельзя построить нормальные межгосударственные отношения, наладить настоящую рыночную торговлю. Таким образом, право – это фундамент цивилизованного общества.

В начале XIX в. таким фундаментом стал Кодекс Наполеона, который затем был воспринят десятками государств. В основу этого кодекса были положены важнейшие принципы Римского права.

Римское частное право-мировой правовой шедевр, совершенный и изящный, где детально прописаны отношения собственности, договорных отношений, возмещение вреда и т.д.

Можно сказать, Рим трижды завоевал Европу: первый раз силой оружия, второй – религией и третий – силой частного права.

Россия, в том, что касается изучения Римского права, всегда отставала от Европы. Однако к началу ХХ в. во всех крупных российских университетах курс теории Римского права преподавали выдающиеся ученые юристы: Р. Зом, И.А. Покровский, В.М. Хвостов, Д.Д. Гримм и др. Поэтому российское частное право вышло на цивилизованный мировой уровень.

Благодаря этому и купечество, и предпринимательство развернулось в полную силу, экономика была на подъеме. Большевистский переворот в октябре 1917г. в одночасье разрушил основы российского частного права. В 1921г., когда вводилась новая экономическая политика, по инициативе Ленина был разработан гражданский кодекс.

Кодекс был составлен в соответствии с нормами Римского права на основе приоритета частных правовых отношений. Прочитав проект, подготовленный тогдашними видными юристами, еще остававшимися в советской России, Ленин заявил, что “господа буржуазные юристы изгадили нам гражданский кодекс, следует усилить вмешательство государства в частноправовые отношения”.

Он произнес свою знаменитую фразу “Мы ничего частного в области хозяйства не признаем и не допустим, для нас все только публично-правовое, а не частное”. Вот этот-то публично-правовой принцип и стал идеологией советского тоталитарного режима.

Господствуя в нашей стране многие десятилетия, он уничтожил собственность, ликвидировал свободу личности, извел свободных предпринимателей и вырвал питательные корни экономики.

Общедемократические преобразования нужно начинать с частного права, ибо оно является прирожденным правом каждого человека, оно как бы продолжение его самого. Он не должен получать на собственность, свободное предпринимательство ни от кого никаких разрешений.

Государство лишь должно помогать ему в реализации этого главного права, причем государство, основывающееся на приоритете частного права, заинтересовано как раз в том, чтобы как можно большее число людей обратилось к свободному предпринимательству. Поэтому необходимо изменить всю правовую идеологию и утвердить абсолютный авторитет частного права.

Этого можно достигнуть не только законодательными путями, но и с помощью правового воспитания и обучения. Поэтому обращение к Римскому частному праву, возникшему два с половиной тысячелетия назад, продиктовано не только историческим интересом, но и необходимостью самопознания и потребностями сегодняшней радикально меняющейся жизни.

Как предварительное условие изучения содержания Римского права и его институтов, требуются знания главных этапов истории римского государства и права, латинского языка и истории античной культуры.

Римское право является важнейшей частью и интеллектуальной основой многих современных правовых систем и служит общей платформой для изучения и обсуждения важнейших правовых вопросов в области международных экономических и политических отношений.

При этом наибольшее значение представляет Римское частное право – область, в которой юридическое искусство римлян достигло выдающихся успехов и по этой причине влияние этих достижений оказалось наиболее непосредственным. Общая юриспруденция, произраставшая из источников Римского права, сыграла свою роль в становлении естественного права XVII-XVIII вв. и поэтому Римское право существенным образом повлияло на развитие Международного права.

В данном пособии рассматриваются источники и содержание Римского права; основные этапы римского государства и права; гражданский, уголовный процесс и судопроизводство в царский, республиканский и императорский периоды; общая часть Римского права, включающая следующие вопросы: о субъекте прав и правоспособности, о предмете или объекте прав, о приобретении или потере прав, об осуществлении, нарушении и защите прав; особенная часть, включающая следующие разделы: вещное право, обязательственное право, семейное и наследственное право. Пособие предназначено не только для подготовки юристов к их профессиональной деятельности, но и для развития их общей культуры и более широкого кругозора.

Введение

Римское право возникло в глубине веков – тогда, когда Рим был еще маленькой общиной среди многих других подобных же общин Средней Италии. В это время Римское право представляло собой архаичную систему, проникнутую патриархальным и узколокальным характером.

И если бы оно осталось на этой стадии, конечно, было бы давно забыто. Но судьба уготовила Риму великое будущее. Из маленькой гражданской общины (civitas), каких было много в Италии, Рим стал сначала центром средиземноморской, а затем мировой державы.

По мере этого в Риме происходили глубокие внутренние преобразования.

На смену патриархальному строю с присущим ему натуральным ведением хозяйства приходит новая более сложная социально-политическая система, основанная на принципах индивидуализма, частной собственности, относительно развитых товарно-денежных отношений и сравнительно менее жестких социальных перегородках.

В соответствии с этим меняло свой характер и Римское право.

По мере эволюции в нем выкристаллизовались важнейшие принципы: неприкосновенность частной собственности, свобода личности, свобода договора и завещаний, презумпция невиновности, универсальность Римского права, сделавшегося в первые века от Р.Х.

общим правом всего античного мира, в нем было успешное соединение идеи универсализма и индивидуализма. Римское право окончательно завершилось созданием свода (Corpusiuriscivilis – гражданского права под руководством императора Юстиниана) VI в. от Р.Х.

Но в тоже время происходила гибель античной цивилизации. Варварские народы, уже давно скопившись на границе Римской империи, беспокоили римские власти. Наконец, они мощной волной хлынули, прежде всего, в пределы Западной Римской империи, в 476 г. от Р.Х.

, сокрушили ее твердыню Рим и на развалинах римской державы стали создавать новые, получившие впоследствии название европейские, государства. Процесс этот был длительным и мучительным. Многие страницы прошлого, в том числе традиции античной культуры, составной частью которой было Римское право, перечеркивались и забывались.

Господствующей идеологией стало христианство. Христиане, помня о страшных страданиях, которые им пришлось испытать от римских властей, не преминули воспользоваться плодами своей победы.

Охваченные чувством ярости, мести и вдохновленные идеями все сокрушающего апокалипсиса, они разрушили останки античной культуры, уничтожали храмы и статуи, сжигали античные книги, жестоким образом расправлялись с выдающимися античными учеными и философами, видя в них только злых язычников, не желавших признавать христианского Бога.

Так погибли многие литературные памятники, в том числе и по Римскому праву, и их великие создатели. Однако постепенно беспокойный и жестокий период уходил в прошлое. Европейские народы переходили к более или менее спокойной жизни. Мыслящие и образованные люди стали осознавать величие и ценность античного наследия.

Вторичное открытие Римского права в Европе связано с возрождением интереса к античной культуре, прежде всего в Италии, а затем в остальной Европе. Потребность в Римском праве в XI-XII вв.

особенно стала ощущаться в Южной Франции и Северной Италии, как наиболее развитых в экономическом, торговом и культурном отношении районах Западной Европы.

Италия была единственной Западной страной, испытывающей прямое влияние византийского императорского законодательства, которое формально было введено здесь в 554 г.

Практическое значение получили лишь Институции, Кодекс Юстиниана и Новеллы, поскольку Дигесты оставались неизвестны до конца XI в. В северной Италии эти достижения потеряли свое влияние вскоре после того, как она отошла под управление Лангобардов. Вместе с тем Римское право приобрело значение важной интеллектуальной силы.

Хотя в эпоху Раннего Средневековья обучение Римскому праву и его практическое применение в странах западной Европы резко сократилось, тем не менее, прежде всего церковь оживила Римское право. Светское право также сохранило некоторое количество римских институтов и концепций.

Различные юридические документы, составленные нотариусами, свидетельствовали о сохранности во многих случаях римской правовой терминологии и формальностей. Авторитет Римского права особенно в его Юстиниановой кодификации укрепился в Западной Европе благодаря церкви. К XI в.

Христианская церковь разделилась, и возникли западное или римско-католическое вероисповедание (католицизм), оформившееся как вероучение и церковная организация, и восточное византийское православие.

Стремясь укрепить католическую церковь и ее организацию и расширить ее влияние, Западное духовенство вполне осознано использовало Римское императорское право, считая, что оно так же как в свое время успешно защищало императорскую политику Рима, так и теперь может послужить для обоснования политических устремлений римской католической церкви.

Использование Римского права католической церковью особенно приходится на время правления римского папы Григория VII (1015- 1085 гг.), одного из активных сторонников проведения Клюнийской реформы, идея которой разрабатывалась в бенедиктинском аббатстве Клюни (Франция) и привела к усилению политического господства католической церкви и власти Пап.

В это же время в Западной Европе начался поворот к возрождению городской жизни и интенсивной международной торговли. Особенно на Севере Италии возникли влиятельные и процветающие города.

Их рост сопровождался подъемом культуры, характеризовавшейся достижениями в области романской архитектуры, формированием схоластической философии в лице Ансельма Кентерберийского и П. Абеляра и открытием во второй половине XI в. правовых школ в Провансе и в североитальянских городах Павии и Равенне.

В этих трех центрах основные принципы и положения, почерпнутые из римских источников, послужили основой для развернувшихся дискуссий. В Павии Римское право изучалось в комбинации с ломбардским /Германским/ правом. Равенна, которая оставалась под управлением Византии, сохранила традиции Юстинианова права.

Однако эти школы еще не имели представления о Римской правовой системе. Одна из главных причин заключалась в том, что тогда еще не был известен текст Дигест, хотя отдельные пассажи их цитировались. Эпохальное событие пришло в конце ХШ в., когда полная рукопись Дигест была найдена в Пизе. [1]

Скрупулезное изучение текста было предпринято Ирнерием, профессором грамматики в Болонье, который умер около или вскоре после 1125 г. Он и его школа создали науку о Римском праве, которая функционирует до настоящего времени.

Школа в Болонье известна под именем “Глоссаторов”. Это имя происходит от названия метода, которым пользовались ученые этой школы. Этот метод состоял в написании коротких комментариев к текстам.

Глоссаторы оказали значительное влияние на правовую мысль. Их деятельность способствовала теоретическому пониманию Юстинианова корпуса гражданского права и его практическому использованию.

Итогом ее послужило создание так называемой Болонской глоссы (glossamagna

Источник: https://referat.me/law/46547-rimskoe-pravo

Читать онлайн При свете Жуковского. Очерки истории русской литературы. Немзер Андрей Семенович

Дом завещен брату отец умер в 1994 узаконенная земля не завещена будет ли земля делится между всеми наследниками
A-AA+Белый фонКнижный фонЧерный фон
» Немзер Андрей » При свете Жуковского. Очерки истории русской литературы.
 

© (©)

* * *

От автора

 

Для начала – четыре цитаты. Две первые (всем памятные) характеризуют авторскую методологию (вернее – ее отсутствие), третья – жанр предлежащей книги, четвертая – настроение, с которым она складывалась.

Г-жа Простакова. То, мой батюшка, он еще сызмала к историям охотник.

Скотинин. Митрофан по мне.

Д. И. Фонвизин. Недоросль

…Ему было совершенно всё равно, похождение ли влюбленного героя, просто букварь или молитвенник, – он всё читал с равным вниманием; если б ему подвернули химию, он и от нее бы не отказался. Ему нравилось не то, о чем читал он, но больше самое чтение, или, лучше сказать, процесс самого чтения, что вот-де из букв вечно выходит какое-нибудь слово, которое иной раз черт знает что и значит.

Н. В. Гоголь. Мертвые души

Жизнь моя, – отвечал он печально, – не может назваться повестью, а разве собранием отдельных неоконченных повестей.

Граф В. А. Соллогуб. Неоконченные повести

И всех, кого любил,Я разлюбить уже не в силах!
Д. С. Самойлов

У этой книги длинная история. Опусы, ее составившие, обдумывались, сочинялись и публиковались на протяжении примерно тридцати лет – какие-то догадки и планы наметились еще в мою студенческо-аспирантскую пору.

Выдержаны они в несхожих жанрово-стилевых тональностях: с работами, посвященными узким «специальным» проблемам и снабженными надлежащим аппаратом, соседствуют предисловия к популярным изданиям, журнальные эссе, газетные заметки, приуроченные к «памятным датам».

В какой-то мере эта пестрота обусловлена послужным списком сочинителя.

Состоять в академических институциях (или при оных) мне не довелось; в журнале («Литературное обозрение») и газетах я проработал (с двумя короткими перерывами) почти тридцать лет (1983–2012); преподавал отнюдь не будущим филологам: с 1991 года – в Российской академии театрального искусства (ГИТИСе), с 2002-го – на отделении деловой и политической журналистики (ныне – факультет медиакоммуникаций) Высшей школы экономики (факультет филологии там образовался в 2011 году). Педагогическая служба сказалась на моих писаниях не меньше, чем газетная. Я читал (и читаю) общие курсы по истории русской литературы. С одной стороны, это обрекает на неизбежное (из года в год) обращение к ключевым сочинениям классиков (сотни раз до тебя истолкованным и, как кажется, совершенно ясным), с другой – в какой-то мере страхует от небрежения кем-либо из писателей, вошедших в национальный канон. (И стимулирует попытки его расширения.) Если первый («золотовечный») раздел этой книги тесно связан с моими ранними историко-литературными пристрастьями, то второй («трудновременный»), по большей части, – с преподаванием.

Отмечая газетным текстом очередной литературный юбилей (довольно часто – при снисходительном удивлении начальства), я, кроме прочего, стремился «оформить» те летучие соображения, что прежде придумывал (продумывал?) для лекций.

Причем не только о конкретных писателях, но и о тех смысловых (сюжетных, мотивных, стилевых, «персонажных», идеологических и проч.) линиях, переплетение и взаимодействие которых строит трудноуловимое, но сущее (по крайней мере – для меня) единство новой русской литературы.

В отдельных статьях и заметках связи эти прорисовывались пунктирно, давались намеками, а то и уходили в подтекст.

Решившись сложить эту книгу, я надеюсь, что перекличка ее составляющих отчасти компенсирует недоговорки, а ориентированная на хронологию композиция поможет читателю представить себе контур целого. Может быть, только авторских поисков, а может быть, все же и динамического единства русской словесности.

В книге много героев – если я не сбился со счета, то более-менее подробно говорится здесь о сорока четырех писателях. Временные лакуны вполне отчетливы и не случайны. Густо в начале – просторно в конце. Минимально затронута первая – «модернистская» – половина ХХ века.

По долгу службы (даты есть даты) я довольно много писал о художниках этой эпохи, но, признаюсь, почти всегда с глубоким смущением, ясно чувствуя вторичность своих газетных эссе (как о тех авторах, понимать да и ценить которых я толком не научился, так и о по-настоящему любимых).

Потому и перепечатать здесь счел возможным весьма немногое.

Иначе со второй половиной минувшего столетия. Литературный пейзаж, так удручавший меня в отрочестве-юности-молодости, с годами видится все более многомерным и интригующим, а многие (даже и высоко оцененные) тогдашние писатели – все более «недопрочитанными».

Так, по-моему, обстоит дело с Юрием Домбровским, Семеном Липкиным, Юрием Казаковым, Федором Абрамовым, Виктором Астафьевым, Борисом Слуцким, Юрием Левитанским, Юрием Давыдовым, Юрием Трифоновым, Борисом Можаевым, Георгием Владимовым, Борисом Вахтиным, Александром Вампиловым… И даже с «культовыми» Василием Аксеновым, Булатом Окуджавой, Андреем Вознесенским, Венедиктом Ерофеевым… (Называю лишь ушедших; понимаю, что список «спорен» и заведомо неполон.) Осмысление недавнего литературного прошлого (прежде всего – медленное, пристальное, сосредоточенное на поэтическом слове перечитывание некогда «проглоченных» книг), встраивание поздней «подсоветской» словесности в большой исторический контекст кажется мне очень важной задачей, не только научной, но и, так сказать, общекультурной. Мне жаль, что я почти (за двумя сильными исключениями) не занимался литературой этого периода и могу лишь декларативно напомнить о ней моим читателям. Но сделать это почитаю долгом. Что же до литературы двух последних десятилетий, с которой мне выпало соприкасаться довольно плотно, то для нее еще не наступила история. Когда наступит – не знаю. Надеюсь, что моя двадцатилетняя авантюра (игра в «критика») в какой-то мере поможет будущим исследователям. Каяться за этот затянувшийся «загул» нелепо. Во-первых, сделанного не перечеркнешь, а упущенного – не воротишь. Во-вторых, занятия литературной современностью не только мешали, но и помогали думать о «своих» (исторических) сюжетах, а восхищавшие меня новые (датированные 1990—2000-ми годами) стихи и проза напоминали, что русская литература осталась собой[1], а значит «прошлое» ее не превратилось в «многоуважаемый шкаф». Исполнял же я роль «критика» косолапо, ибо, по сути, оставался литературоведом.

Слово «литературоведение» (и/или род деятельности, им обозначаемый) ныне принято возбранять. В нем улавливают советско-начальственные обертоны. «Литературовед» трактуется как наделенный властью идеологический надсмотрщик, свысока наставляющий благородных творцов. Виноват, но мне эта концепция чужда и неприятна.

Словарь Даля определяет «ведение» в первую очередь как «знание, познание, разумение, сведение, понимание, состояние ведающего», и лишь потом как «ведомство, управление, круг действия, заведывание». (Да еще и уточняет, что во втором значении используется слово «ведание».

) Управлять или заведовать литературой я никогда не собирался, а познавать и разуметь ее стремился всегда. Именоваться филологом мне не по чину (филологами были Веселовский и Потебня, на нашей памяти – Топоров, Гаспаров и Аверинцев).

Настоящим критиком (то есть организатором, строителем литературы) я себя не чувствовал и в 90-х, когда приходилось (амплуа есть амплуа!) не ограничиваться ответом на любимые вопросы («что сказал автор этим произведением?» и «каким образом он сказал именно это?»), но и выражать свое отношение к сказанному.

Что было, то было, но я не сколачивал группировок (поддерживал весьма несхожих писателей, зачастую без особой приязни относившихся друг к другу да и ко мне[2]) и не поворачивал анализируемые тексты в «нужном» направлении. Меня интересовало, что происходит в словесности, а не что должно  в ней происходить.

Впрочем, если за критика меня принять было еще можно (находились, однако, проницательные литераторы, избежавшие этого заблуждения, а потому справедливо рекомендовавшие мне не лезть с суконным рылом в калашный ряд), то за «писателя» уж точно нельзя.

Я без восторга отношусь к ныне претендующей на особо почтенный статус «промежуточной словесности» (грубо говоря – эссеистике) и просто плохо – к эссеистике, прикидывающейся романом[3]. Но, в конце концов, каждый пишет, как он дышит, а кичиться «архаическим» складом не менее смешно, чем страстью к сомнительной или несомненной новизне.

Я просто никогда не ощущал необходимости (желания) сочинить нечто «художественное». Ровно так же, как позыва поделиться путевыми или бытовыми впечатлениями, публично излить душу, проартикулировать свои соображения о судьбах России и рода человеческого. Даже рассказывать на письме об удивительных людях, встречами, общением, дружбой с которыми я был счастлив, мне очень трудно.

И заставить себя вести дневник не могу (хоть и понимаю, что это скверно). Мне – литературоведу – всегда было достаточно литературы. Поэзии, которую я не могу и не хочу противопоставлять Жизни.

* * *

Потому и рискую предложить читателю книгу, вызывающую у автора некоторое удивление, но все-таки являющуюся на свет не случайно. В начале 1994 года «Литературная газета» провела «круглый стол», который редакция снабдила остроумным и печальным заголовком – «Игра в одиночку, или Есть ли такая наука – литературоведение?».

В разговоре с коллегами (со всеми хорошо знаком, двое так просто друзья со студенческих лет) я чувствовал себя почти лишним. Как раз тогда моя недавно начавшаяся игра в «критика» шла с драйвом и приносила больше радостей, чем огорчений. Огорчения, впрочем, тоже были.

Казалось, что мое литературоведение (именно мое, а не вызывающих восхищение коллег!) осталось в прошлом, что отстал я от сверстников (да и от младших) безнадежно, что удел мой теперь – современная, наконец-то обретшая свободу, словесность, в которой так много не только разного, но и хорошего.

Но то ли атмосфера подействовала, то ли микроскопическое «почти» сработало.

Я, кроме прочего, сказал (цитирую по памяти, вырезка куда-то запропастилась, а ехать ради нее в газетный зал лень), что вообще-то занимаюсь теперь другим, но не перестаю «литературоведчески» думать о четырех писателях – Жуковском, Алексее Константиновиче Толстом, Тынянове, Солженицыне. Сейчас, когда решительно изменились и литературная ситуация, и мои житейские обстоятельства, и я сам, называю те же имена. Прибавив к ним еще одно – Самойлов.

Источник: http://e-libra.su/read/389668-pri-svete-zhukovskogo-ocherki-istorii-russkoy-literatury.html

Глав-книга
Добавить комментарий